?

Log in

Все было мрак и вихорь

Бывает, какая-то фигня ни о чем вдруг становится кошмаром существования, так, что даже совестно, потому что это фигня ни о чем. Стало холодно и солнечно. Это минус 8, это ветер, это ни облачка на небе и без снега. Это остро-мучительно для меня, и это шарфы, шапка до носа и очень темные очки. И чего очень сильно хочется -- так это чистого мема гламурной кисы и тупой пзд, прямо по Лурку -- Это когда ты, окно, Плед и дощщь. И никуда не надо идти, а надо сидеть дома, и надо ничего делать перед окном.
Это спуститься утром лохматой на кухню, дома никого, не надо никуда бежать, можно оставаться в толстой пижаме и носках и мохнатом халате, не надо впрыгивать в джинсы и сапоги, и выпрямлять волосы не надо, и пальто не надо, а надо варить кофе, и набуробить большую кружку  и залезть в кресло, задрав коленки к ушам, а там за окном льет ливнем и цвет разведенной фиолетовой акварели. Это как Brad Mehldau, When It Rains, особенно до 2 минуты 10 секунд, потом его сносит, и в самом финале. И пусть так длилось бы и длилось, много часов, чтобы заполниться доверху самой собой.
Ужос в том, что у меня не бывает таких дней. Я их только мечтаю, а они все прячутся и исчезают. Работа мечты -- но она сжирает все мгновения, которых воплем просит мой организм, и вот нынче апокалипсис солнечного мороза, пока я замотанная шагаю от трамвая до работы, сопротивляясь странному отчаянию, напоминает, как я обезвожена полным отсутствием моих оконно-дождливых дней.

про котиков

Ян как-то пошел стричься, а я его ждала в Японском саду на Кафарелли, я взяла тогда с собой блокнотик и чернильное перышко, чтобы порисовать, но ничего не вышло, потому что ко мне подошел толстый котяра и залез на колени. Он так и сидел все полчаса, потому что ему было удобно и тепло на данный отрезок времени.


Когда пришел Ян и потащил меня домой, со мной приключился странный слом – я стала думать, как мы донесем этого кота до дома, не забоится ли он трамвая, и наверное надо будет купить ему какой-то специальной жратвы, и все такое. Кот однако легко спрыгнул и пошел прочь. Ну а что. Он живет себе в японском саду, его здесь кормят и пестуют, и по сто раз в день он садится на чьи-то коленки для сиюминутного комфорта. А я повела себя, как глупые дяди (или тети) после коротенького свидания – чуть-чуть похихикаешь и поделаешь морды, а он уже готов мчать за тобой за край света и положить жызнь свою под ноги – а ты всего-то потрескала хорошо да винца хлопнула, и в чем потом твоя вина, не понять.

Это все почему со мной так тогда завелось? Да потому, что у меня стал кончаться кошачий витамин. То, что мне давал JJ, ну и Пикачка тоже, было таким безусловным и огромным – эта тяжелая мягкость большого мохнатного кота, и его лапы и нос, такая затопляющая любовь, котороя идет от него и которая булькает в тебе – оно не замечатся, оно просто держит в тебе внутреннюю благость.

Тебе кажется, благость эта – от жизни от хорошей, но на самом деле она на хорошую долю состоит из кота под боком. При тех же условиях, но без кота, благость  будет подрезанная и недоделанная.

После того, как JJ спрыгнул с окна (и почему я теперь здесь), и потом, через полгода, умерла Пикачка, мне не хотелось больше заводить кота, потому что доза кошачьего витамина, выданная ими, была на годы вперед. Но годы вперед истекли и наступили волнения от легкой ломки. Я смутно томилась, но быстро стало ясно, что надо делать. И мы взяли кота – его зовут Пушкин. Он ходит до дому вверх-вниз и все время жрет. И мне стало замечательно.


Вчера мы вернулись с Пиренеев, мы там катались на лыжах по искусственному снегу, и я, представляете, скучала там по Пушкину. Впереди у меня еще целых 6 дней свободы, прежде чем я снова кану в работу, и среди прочих новогодних радостей, что я себе нарисовала на эти 6 дней – это жулькать Пушкина.

Aishiteru 愛している

Когда мне было 19 лет, папа меня взял с собой в Японию, он там работал в университете, а я шлялась по улицам и любила все вокруг. Нагойя, это была моя первая заграница – жизнь на родине всегда была мне хороша, красива и комфортна, но других миров я до этого еще не видела, и это было открытие. Я носилась по японским улицам, была осень с листьями и солнцем, я покупала музыку на Osu Canon'e (это такой большой храм, но вокруг него триста улиц с музыкальными магазинами),


быстро перестроилась на местную жизнь, перешла с вилки на палки (суши, темпура, удон и все это – оно пришло с нам только лет через пять, так что я открывала эту кухню с чистого листа), заговорила на английском (мы жили в межународной резиденции, где я дружила с венгром, с испанцем и c негром, и еще с кем-то там, пришлось заговорить) и слегка на японском.

С T. я познакомилась на улице (как всегда), он шел шел за мной, а я думала "давай, давай уже знакомся со мной", так он был хорош. Японцы вообще красивые – они высокие, мощные, с ровными носами, большими руками и черными густыми волосами.

Мы с ними оба родились в год Кота, только он на 12 лет раньше. Мы с ним влюбились сражу зе, минут через 10 после знакомства (скорей всего, чуть-чуть до него), но долго продержались приятелями. Он был женатый  и даже очень, так, что я даже подружилась с его женой, я часто была у них в гостях, а они все время приходили к нам. Папа сразу сказал мне "Не смей", и я хотела бы не сметь, но недели через три на винтовой лестнице, пока у нас дома была вечеринка, случилось, что Т. грустно признался мне в любви, держа ручки. Мы разволновались, но разумно порешили, что нефиг, потому как жена – а она как раз веселилась на нашей вечеринке, откуда мы и улизнули на лестницу. Но мало ли что мы там порешили. Очень скоро нас все-тки ненароком снесло, и потом уже ничего нельзя было остановить, эта жуткая безмозглая бессердечная молодость, ну чо говорить, и да, я продолжала дружить с его  женой, и она, конечно, боялась и догадывалась, но, как японская жена, продолжала смеяться и обожать меня.

В такое можно влететь только в 19, пока нет мозгов, пока весь мир принадлежит только мне, и все, что нравится – то и должно быть, а про вред другим думать не получается. И он сбегал с работы и несся ко мне, а если меня не было дома (сотовых еще не было, да у меня вообще не было никакого телефона), то сидел на ступеньках той самой винтовой лестницы и ждал меня. Мы с ним все гуляли, кормили кота в парке, ездили туда-сюда на его черной машине и убегали в love-hotel'и (японская достопримечательность, о ней бы рассказать отдельно подробно, но мне неловко). Еще мы  путешествовали – я помню Киото, где в старом музыкальном магазинчике нашла сидишку c БГ, Radio  Silence, с иероглифами. Когда я уезжала, то он плакал, говорил Аиштеру, 愛している, это love U по-японски, и попросил только "не выходи замуж один год". Какие замуж, сказала я, нет,
конечно, нетCollapse )

Armistice и СПБ carnet

Снова были длинные выходные. Две недели назад было 4 дня, tous saints, день всех святых, теперь 3, из-за первого перемирия. У французов нет Дня Победы, зато целых два перемирия. И так нынче снова хорошо в Тулузе. Когда листья набрали цвет, когда выходишь в садик с кружкой кофе утром, в пижаме и халате и уггах, и стоишь и вокруг тебя – Всё.  Птички в ветках лавра, глубокая сырость и серебро воздуха, и дышишь, пьешь, медленно вылазишь из сна, в моей голубой комнате с желыми занавесками. Я туда сбегаю из нашей спальни, чтобы развернуться на своем канапе во все стороны руками-ногами и доспать так остаток рассвета, и Ян на меня негодует и идет вниз варить кофе. Я и здесь хожу с работы в разные обходы, как и тогда, когда ходила ходила по Спб, мокрому и блестящему, и возвращалась домой мимо Семимостья и Николки, и стаи птиц вспархивали разом под моим шагами, и крутилось во мне «Целый день сырой осенний воздух я вдыхал в смятеньи и тоске», только не тоска, а радость и любовь перемешивались с моим смятением.

В Armistice я потащила Яна с утра смотреть парад, но по пути он смотался от меня в катедраль. Парад — покрыт зонтикам и листвой, я через куртки и пальто усмотрела, как зажгли огонь и подняли флаги,






и тоже пошла в Сан-Этьен.

Такой катедраль, он замечательный, его строили веков 5, потому перемешали романский стиль с готикой, и архитекторы все были своевольные, я хочу так, а я так – и получилась адская смесь красоты бесподобной. А еще он выполняет все желания, даже таких нехристей, как я.




Оттуда мы пошли пить кофе на площадь Трините, и официантка подскользнулась и рухнула от души на зад со всеми стаканами, чашечками и чайниками, а потом смеялась и всех уверяла, что ей не больно «ну я ж на задницу упала!». А потом мы долго ели у залитого дождем окна, я снова не справилась с plat principal, и мы пошли в книжный, где я спустилась в подвал, забитый книгами по рисунку, и уселась в кресло с подухами, набрав сто книжек, пока Ян шарился наверху на предмет шахмат. Я насмотрелась рисунков, и во мне проснулась забытая жажда рисовать, мое лучшее удовольствие, и я рисовала быстро и много, и отрыла гору старых блокнотиков в столе, и нашла один, купленный в Париже – я подарила его Бабире, а она сказала «безобразие, он из туалетной бумаги», и я ржала и подарила ей какие-то чашечки и пепельницы, а блокнотик сунула в сумку и коряво изисовывала его, бродя по Ленинграду, мокрому, хорошему, вдыхая и вдыхая, в смятеньи и любви. Сегодня утром снова кофе в садике, и я отсняла этот блокнотик на мой старый фотик – купленный, помницца, вместо украденного в Риме.



Он и здес
По европе бродит призрак такого уродища, как "не осуждать". Ну кстате, он проник уже вовсю в русские умы -- куда не ткнись, так повсюду вопли свободы "чо хочу, то ворочу", а осуждать -- это стародел, домострой, брюзжизм (брюзгизм), а значит остракизм.  С одной стороны, на неподготовленные русские умы это ложится куда круче, чем здесь, так как тут же превращается в громкие лозунги и в повод воротить то самое "чо хочу". Но с другой, все-тки в РФ оно скорее по интернетикам (и чаще всего это просто  феминистские и педе-  вопли о "а чем я хуже") -- в реальной жизни еще осталась разумная оценка, и обсудить с народом какое-нить "офигел совсем?" вполне возможно.
Здесь потише на предмет лозунгов, но куда глубже в мозгах. Русские орут "не осуди", чтобы поорать, а французы всем своим нутром мило улыбаются на что-то где-то гадкое -- ну там, на что-то неправильное, на что-то с привкусом "хм-хм"или "мда" или "офигел совсем?". Улыбаются и говорят "ах да? что вы говорите". Вот наблюдаю -- Женатый начальник родил дочь с секретаршей -- ну бывает, чо. Не, я не пойду мазать стены дегтем, я даже честно восхищаюсь смелостью и его и секретарши, но убейте меня  апстену, я не могу ахать за кофейком "ах, у филиппа с марикой девочка, ах 4 кило, ой сколько теперь у марики возни, блаблбла какая прелесть" -- потому что фон картины все-тки не об том.
Я чтоле осуждаю?? Да не. Ну бывает, чо. Но фигли здесь лить эту "сахарную водичку" (как, собснна, говорил Пристли, негодуя против оголтелых оптимистов, за что горячо мной любим).
Ну про арабов я вам уже кручинилась, было дело. Всех пустим, всех поселим, всех дадим много денег, они жертвы обстоятельств. Я смотрю на этих жертв каждый день -- на теток в бурках, пугающих местных детей (ну правда -- среди метро стоит черное привидение, какие там дети, мне самой страшно), на их детей, вечно орущих и которых -- легион, на дядек, которые знать не знают глагола "работать" (как и всех остальных частей речи местного языка, а фигли) -- а фигли, остоять очередь в префектуре, выбить пособие, да и живи себе. И я даже не знаю, вот это все разве можно подогнать под слово "осуждать"? Я ж не осуждаю, это ж такой небольшой пц, разве нет? Но молчи и улыбайся, ибо "не осуди". Иначе стародел и домострой.
Мне надо видимо отстричь себе мозг. По-другому такой подход не работает.  Не осуждай -- это прежде всего Не думай.
Помницца, переехав к Яну и пожив примерно так с месяц, я пошла на акт вандализма. До этого, пока я к нему ездила полтора года в гости, я тихо сидела (ну выкидывала тайно драные майки и башмаки без подошвы, а так ваще тихо), а тут решила пойти на акт. Все потому, что на полочке над столом торчал dvd c надписью Sаlo. Это фильм Пазолини, где он оттянулся в своем психозе на все сто. Отрезание языков, пожирание экскрементов, смаковательное унижение и уничтожение -- там  толпы (толпы) голых пленников, над которыми 2 часа упивательно измываются несколько уродов. 2 часа подряд о превращении людей в отброс, потому что они просто физически не могут сопротивляться. И не расстрелом (это ж неинтресно, это ж не посмакуешь), а через раздеть, связать, пинать, трахать, отрезать и заставлять пожирать. Вот такая киношка.
Уж не знаю, как она оказалась у Яна, но когда я разоралась " убери это", он ответил, что нечего открещиваться от нестрандартных форм творчества, я что тут, цензуру ввожу? Это не потому, что Ян злодей и любит смотреть пыточки. Это потому, что он француз. Французу должно быть человеком передовым, даже если там экскременты, а коли ты вопишь про Шопена да Бальзака токмо, так это стародел и домострой, ты отстаешь от жизни и прячешь бошку  как страус.
Ну вот тут фигеешь, правда. Страус -- это когда тебя что-то прямо касается, а ты делаешь вид, что нет. Но такое гавно, как Пазолини, меня сроду никогда ничем коснуться не сможет, я слишком другого полета и направления. И если я тыщу раз согласная с тем, что люди разные - вкусы разные, то такое, как Пазолини -- оно не имеет никакого отношения к вкусу. Это другой срез бытия, тот, который самый чернотный -- болезненная мерзота. Когда объяснений действиям  человека дать
нельзя, потому что там болезнь. Удивляет и пугает, конечно, что вокруг таких нездоровых оказыватся толпа народу, готовая все это играть, ползать голым в нечистотах и подставляться под пинки, таскать оборудование, крутить камеры и
наводить свет, давать денег и утверждать сценарий (сценарий! тысяча страниц по типу "Офицер бьет сапогом голую женщину на полу" (как самый нежный пример). Это называтся  Сценарий, вы понимаете). Пугает, но ты понимаешь -- ну зло же есть,
куда децца. Но если я  могу его изничтожить, я его изничтожу.

Поэтому я перчаткой
вытащила dvd c полочки,  взяла молоток и раздолбала эту больную мерзость в пыль. Вложенную книжку с кадрами я сожгла и спустила в унитаз, но сперва я красиво написала маркером на фотке пазолини "гори, гад, в аду. Пусть с тобой там ежедневно делают все то, что ты, гад, отснял". 

Вот такая я нетерпимая и осуждающая мегера. Зато стало мне хорошо,  феншуй очистился от скверны, а Ян пропажи даже и не заметил. Я тогда успокоенно вернулась читать Войну и Мир (чудовищный стародел, c'est ça) по-французски (что получается гораздо короче, чем оригинал, потому что ведь нет тыщи страниц с переводом с французского).

домик садик

Так иногда не хватает русского. Не в смысле «а поговорить», а слов. Ян двигает канапе, и я хочу сказать «давай прямо вплотную в угол», и понимаю, что слова « вплотную» во французском нет. Есть, блин, «совсем рядом». Какое совсем рядом, когда я хочу вплотную. И таких мучений – масса. Приделать, заскочить, подбросить (на машине), поваляться, поорать – ничего нет – есть Приладить, зайти, высадить, остаться лежа, кричать – но оно же все не то, вы ж понимаете. Да ведь и «же» нету же. Ах ты ж чорт.

Но как-то в субботу утром пришли три дяди с большой пилой и стали резать наш лавр в садике. Это был такой Лавр – огромный, гордый, благородный, толстый, он шелестел сжатыми вплотную (вплотную) друг к другу листями, щедро отбрасывал тень ровно перед дверью комнаты (выходишь из дома в сад, и попадаешь в виноградно-плющевые заросли в тени лавра), густо ароматнул и там жили и пели птички. Но сбоку от нас живут такие Двое, старые муж и жена – я пока никогда их не видела, но они есть, и они – Зло. Им не нравилось, что наш Лавр сбрасывает листья и зернышки на их бетонный коридор у дома, они нашли нужный закон (не более двух метров веток от чужого дерева), подали в суд, выиграли дело, и пришли три дяди с пилой. Листики и зернышки ! На сраном бетоне. Ну подмети, дура старая, ну. Зачем же пилить. Пилили жутко, громко и насовсем, а я ревела на кухне и, чтобы не лопнуть от негодования и ненавидения, ругалась как грузчик. И вы понимаете – по-французски ругалась-то. Вот ведь,а. И только осознав свою ошибку сказала нормальное «сволочи». И стало мне полегче. Но от лавра остался лишь один тонкий стволик, ушла тень и щедрость листвы, и я смотрю на метровую гору безбожно спиленных ветвей и не понимаю, откуда берутся тупорылые козлы на этом свете.


Да, так садик. Июль дал такой крен – меня вдруг зазвали на мега-работу и мы вдруг переехали в домик. И все — почти в один день. В пятницу переехали, в понедельник я вышла на новую работу. Из маленькой квартики-студии мы вдруг оказались в двухэтажной домине с садом, а вместо раздолбайского фриланса я с утра до ночи убегаю в офис и рисую там секретную красоту – потому что она для фрегатов, самолетов и прочей défense. Вот ведь, а. Когда -то я работала в транзасе опять-таки с самолетами и кораблями, но там я проклинала все, всех и вся, и пила мартини из фляжки каждый вечер, возвращаясь с Васьки на свой Английский – потому что дело было вообще хорошим, но так отдаленно хорошим, из-за того, что я делала обрыдлый мне пиар и коммюникасьон, от которого уже начало тошнить, да и сам народ вокруг меня как-то не был хорош, кроме милого-премилого большого дизайнера Саши, и еще двух-трех, в ком угадывался разум. Остальные были, как сказать, --- приходит на ум почему-то «лизоблюды». Теперь и дело хорошо, и народ — хорош. Они вежливые и внимательные, что вполне хватает, чтобы на работе было клево.


Налогов с моей зп получается евро 700, но если про это не думать, то можно ровно радоваться совершенно новому богатству – таких свободных после всех необходимых трат собственных денег у меня еще не было. К прошлым моим месячным суммам как-то прибавился нолик, и я покупаю цветочки в садик и всякие рамки, мебели и подушки. Вот ведь, а. Те цепляния сердца, когда вдоль Фонтанки до дома, чтобы упасть в пледы с «Гамаюном» про Блока или «красный рот и на глаза спадающую челку» (что я делаю себе всегда, чтобы умереть раньше всех по его закону) – все затихло. И стала я мещанской буржуа. Наверное, хорошо. Но блин, 6 больших стеклянных банок с насыпанными в них блестящими зернами кофе или бежевыми корявыми кубами сахара – внушает восторг. Я открываю (опять-таки новый) шкаф на кухне у окна, смотрю на эти чортовы банки – и мне радость. И даже не стыдно. Ничего не осталось от тех томлений, прыганий на диване, замираний сердечек, дестилирующих слез; нет исписанных дневничков – исписанных вопросами, поиском, лабиринтами, лучшими юными терзаниями (хоть и набросились они тогда на меня в уже довольно преклонные годы). И не надо. Я дико скучаю по той поре, когда все было жадно и много – но она прошла, и слава богу.


(как у нас в садочке, как у нас в садочке РОЗОЧКА ЦВЕЛА)



Напоролась, у Айрис Мердок. И это то, за чем я все время охочусь, как все лентяи. У Мердок это, правда, про Лондон, но на меня такое снова налетело, когда мы вышли из супермарше на подступи к Люшону. Это городок в горах. Выходишь из магаза! – и входишь в такое-не-бывает междугорье и междускалье.

Но меня сердит моя физическая невыносливость. Я пренебрегаю лифтами и машиной, потому что это неэкологично и вообще нефиг, если не сто сумок и не сто лет, и бегу я пешком и скачу на верхний этаж бодрой козой. Но когда поднимаешься высоко в Пиренеи, и впереди восхождение на полтора часа (что есть по сути детский сад – нормальные люди идут часов по 10, чтобы все выше и выше) – так вот я эти полтора часа одолеваю через страшные терзания.

Когда мы по осени полезли на Сирк-Гаварни, я вполне сносно справилась – взъем был некрут, и идти до цели (огромного водопада) было минут 40.

(Нашла!)


А нынче, когда мы пошли смотреть горное озеро по имени Oô, я начала ныть уже через 10 минут. Круто вверх, и главное, знаешь, что это – на полтора часа. И казалось мне, нет, низачто.

Но знаете, преодолела. Меня научили не отвлекаться на ощущения в мышцах, и в легких, и в сердце (я еще юна, но я сроду слаба, меня надо было давно скинуть со Спарты), а созерцать.



Если бы я как Байрон или Паустовский могла рассказать созерцанное, вы бы полюбили, но я не умею, и скажу лишь, что да, резкие взлеты вверх по гнутым заворотам горной тропинки среди скал, и бегущих родников, и круглых камней и новой весенней поросли — это одухотворяет. Мы пришли и застряли на озере Oô, которое озеро как озеро – но после часов подъема, и после узкоты горных переулков оно разверстывается пропастью ярко-синей  воды и хлещут водопады вокруг —и таки даCollapse )
Мне нельзя, никогда нельзя ни за что в жизни прикасаться к второму концерту рахманинова. Уже лет 15 зарекаюсь, handle with care, но сбои случаются. И тогда он выпотрашивает меня всю, не оставляя живого места, каждый раз он встряхивает меня необъятностью величия гения, докуда мне никогда и низачто ни милиметриком не добраться, не прикоснуться, не вдохнуть ни на йоту, кроме вот этого рвущего всплеска, ломающего все кости, но я в стороне, мне никогда не быть ТАМ, я слишком никто, слишком ничего, он лишь бьет меня с размаху силой тысяч крыльев, он оставляет меня выброшенной на пустой берег обычности меня, пронесшись мимо тыщаметровой волной самого дикого океана, сбив с ног и лишив способности жить как жила, потому что все с треском лопается, потому что открываются такие просторы и бездны, что невозможно обернуться на свой маленький пошлый мирок, и как бы я ни старалась, я реву и реву и реву, и я люблю вас, Сергей Васильевич, зачем ты делаешь так со мной, как, ну как силы самых безумных вселенных попали в твои руки, как ты можешь вот так переносить эти сферы, эти удары, эти вибрации в наш мирочек, где все становится мелким копошением, как ты можешь, что ты делаешь, ты не можешь так вскрывать сердца, что они хлещут кровью во все стороны, ты – взрыв и мир самого мощного накала, который разрывает в клочья все все все.

В Тулузе сегодня толпы русских, с самого утра и до ночи. Кто с пивом и матами, кто культурненько прогуливается, женщины часто слишком оголены, а мужчины все взволнованы перед решающим матчем. Уэлльцы тоже повсюду, но они нагрянули еще в пятницу и их странный говор, где мне не понять ни единого слова, уже четвертый день парит над городом. Тулуза в этот раз холодная, я тому радуюсь и таскаю драную джинсовку и разные шарфы. Я сделала специальный ход – завернула в макдональдс на площади Эскироль, Ян узнает – убъет, но я знаю, что русские сюда придут и мне того хочется. Не знакомиться и не говорить с ними, а поймать странное чувство, которое мне было неведомо – быть здесь среди них. Это не ностальгия и не тяга к соотечественникам, ну как  мне кажется. Это просто что-то новое незнакомое. В Париже русских так много, что там русская речь – естественное явление, и это даже где-то гадко. А здесь их нет, поэтому мне это странно и дивно – слушать нынче свой язык, и даже мату в какой-то момент я начала если не радоваться, то слушать его не отвергая.

А в Маке, кстати, хорошо, есть и розетки для компа, и вайфай, и мятный чай с шоколадным тортиком (испеченный на совершенно истинный французский манер)  –  и русские, русские, евривер. И чорт, прет! Мне странно, но мне так нравиццо.

Рядом дядька говорит по телефону, зачем-то включив громкую связь:
-  Алло, ты меня слышишь?
- Нет, не слышу!
- Ну как не слышишь!
-Ну правда ваще не слышу!

И мне трудно не разоржаться в голос, и я прячусь в шарф.

Они еще сходу узнают друг друга и здороваются друг с другом и говорят «Россия, вперед» без лишнего выражения. Мне все это удивительно, совершенно непонятно, очень нравится.

А вот само нашествие :



и вот оно жеCollapse )

Вовка Ашкенази

Владимир Ашканази --- оо я его люблю, именно из под его рук в меня когда-то врезался второй рахманиновский концерт, который до сих пор и навсегда не дает мне покоя как никто/ничто в мире. Ашкенази вообще такой, как мне всегда стремилось быть – чтобы делать все на свободе и мощи. Играть вот так, вспарывая рояль, открывая свободу мустанга, жениться на исландке, рассориться с Хрущевым, назвать сына Вовкой, чтобы тот стал пианистом и Вовкой-пианистом и остался, потому что так и было задумано. Быть Вовкой Ашкенази прямо на обложке – это все то же продолжение этого почерка. Я верстаю сайт под их (дуэтом) Вальс-фантазию Глинки, и во мне – простота и легкота.



В субботу были танцы и музыки на St.Cyprien'e, на площадь Оливье вытащили толстые диваны и столы, заставленные вином, и играли оркестры и народ танцевал джайв. Бодро так танцевал, профно, разбудив во мне мои былые умения, которые я наработала за два года степа и джайва на Казанской (в зеркалах отражался купол Казанского собора и крыши и крыши, там хорошо было стучать степ под дождем). Но я такой все-тки евгеник, что даже неудобно. Моя гнусная уверенность такова -- чтобы танцевать, прежде всего надо быть стройным и легким. И только потом тыщи лет занятий, божий дар пластики и все такое. Без стройности танец не танец. И никак иначе, хоть застрелись. Даже самые ловкие па и турне не дают никакой радости глазам, коли там широченная спина и толстые ноги. Тогда из крастоты и порыва получается комичная сценка. Я молчу, конечно. Но по-моему так все молчат.