?

Log in

No account? Create an account
По октябрю пришел мейл от Катьки дивного содержания

"И снова Здарофф! Вот я и пишу. За окном дождик, листья все желтые – там всюду скачут птички, похожие на листики, и летают листики, похожие на птичек. Белки гоняются как крыски, рыжие на рыжем. Поэтично, декадентски и уныние полное. Мне очень нравится! В помещениях стало тепло, можно как-то функционировать. Я варю тыквенные супы, ношу толстые шарфы и мечтаю о шляпе. Но все, что продается, противное и бабское. Где найти шляпу?

Видела во всяких фильмах – у уважающих себя дам-с всегда по шляпе к каждому костюму. А тут как прачка – ни костюма, ни шляпы. Одни беретики с хвостиками – не белка и даже не крыска, а так, мечта машинисточки из «Собачьего Сердца»…

Еще хочу сделать венок на дверь – осенний. Давнишняя мечта – по венку на каждое время года… Осенью столько красивого – шишки, желуди, сухоцветы… и никак пока не получается.

Вчера купила три красные астры. Они такие благородные, длиииинные как таксы. И темные, как пережженый пионерский галстук. Ты еще помнишь, галстуки гладили, а они из поганого ацетата были – утюг передержишь, и оно такое буроватое делается? Вот такого цвета. И Надо жечь свечки, я придумала! Красные икеевские свечи, у меня много должно быть. Вот такие осенние темы, рыжие на рыжем.. а как в вашей богоспасаемой стране?"


Меня так цепануло, организм завыл, требуя осени, которую он привык получать в свой положенный час, как ужин в конце дня от хорошей жены (или мужа, если он на работу не пошел). Окна были распахнуты и в них затекал теплый летний вечер, и это была нега, но нега, которая ДОЛЖНА была уж уступить свое место -- по-моему должна, потому что все свои годы я получала свою осень когда надо. Я побежала срочно порисовать.

Это нарисовалось за час, и на меня снизошел осенний покой




Мне сегодня оно вспомнилось, потому что я вылялась в кровати утром под одеялом, чуть-чуть смотрела в окно, ворочая в голове одну мысль "мне НЕ НАДО вскакивать и бежать на работу, НЕ НАДО, pas besoin, суббота" и эта мысль наполнила всю меня эндофринами, и я спустилась на кухню и долго варила кофе -- и тут пошел снег. Так, пылька, Но пошел же.

А Ян позвал меня в гости есть луковый суп в 6 часов. Я одену (надену, епрст) сапоги с лапшой, шапку-колпак и пухлые варежки, намотаю шарф высоко и толсто, и пойду по узким старым засыпанным белой пылью улицам лопать луковый суп, пить красное вино и гладить Пушкина.


Рисовала ботиночки утром на ступеньках с кружкой кофе на лестнице. На полочке сбоку нашла блокнотик и карандашик, а ботиночки вот стоят на полу. Не то, чтобы ботиночки. Это мое измененное мировоззрение. Бог дал мне изящную ножку, но присовокупил ногофобию. Всю жизнь я не выносила босоножки, ибо оголенная нога выглядит непристойно, вид получается упрощенным, опейзаненным, окрестьяненным. Любой вид в любой комбинации одежд и стройности. Но здесь так жарко. Мокасины - грациозно, но больно наступать, когда больше 32 градусов. Пережив здесь 2-3 лета, я пошла на подвиг. Это открытая обувь. Но я попробовала выдержать стиль, чтобы по-моему. У меня еще и вот такие есть  -


Во мне шарятся какие-то мечты рисовать рисовать, а еще показать однажды кипу блокнотиков и альбомов кому-то, кто застрянет с ними на часы, листая и разглядывая. Препятствия – 1. Я работаю как чорт и порисовать получается как-то возмутительно мало. 2. Этот кто-то может сделать страшное - посмотреть мой блокнотик за 20 секунд и отложить в сторонку, вернувшись к аперo и беседам о погоде. Первое ладно, я все равно да рисую, а второе меня расстроит до драки. Так что прям не знаю, как и быть. Зато страшно полюбила, коли у меня такая работа, делать фильмы заодно и для себя – я снимаю блокнотик, пару часов монтирую и добавляю музыку, и вот мне и прекрасно. Это тоже никто не смотрит, но это потому, что меня тупо не найти. Так что могу не бить.

В апреле приехали папа с Кехой, а потом и Паркеры из Норфолка. Мы все поехали по старым городкам, замкам и горам. Как-то утром все ушли на рынок в городке Sarlat, Кеха брился в ванной, а я смснула ему, что жду его на площади и ушла.  Было 10 утра, мягкий воздух на маленьких улицах, что сменяли одна другую, и отполированные столетиями камни площади, и я ждала Кеху за деревянным столиком в больших темных очках с большой кружкой кофе, и гул разговоров и шагов меня радовал, и когда из толпы вышел самый высокий и здоровенный красивый юный мужчина, озираясь по сторонам и втыкая в айфон, то я чуть потормозила, чтобы вкусить момент и гордо полюбоваться, и только потом завопила «Кехааа, вьен иси». Он тоже заказал себе кружку, и курил, закинув ногу на ногу, и гневно вещал, что его подружка парит ему моск скандальными смсками по 25 штук в день. Кехе 21 год, большой рост и мощная стать, красивое очень лицо и совершенно убивательная меня чистота духа, несмотря на бурную социальную жизнь, дефачек и постоянные незачеты в Универе. Мы курим на площади в темных очках, он гневается, а я говорю, как все мамаши «ты через полгода забудешь ее имя, что ты шумишь», и не лезу в эти дебри, потому что хорошо помню свои юные заскоки, которыми ну чо ж, ну надо обожраться. И сыночку тоже полезно.

 

Мы ходим с ним по городочку 12 века и я чуть выше его плеча, а потом позвонил Ян и мы всей толпой поехали смотреть Бейнакский замок, который был границей между Францей и Англией во времена Ричарда Львиное Сердце, который пережег здесь толпу народу, и здесь же Бессон снимал Жанну Д'Арк, которую я все никак не посмотрю. Зато мы вчера с Яном смотрели Flatliners, я смотрела его в 16 лет и любила тогда очень, но не так, как теперь. Тогда был восторг от сюжета и страшности их коматозных снов, теперь – умирание от красоты их лиц, мощи игры и от понимания всем нутром, что все, что успел натворить плохого, хоть чуть-чуть да останется с тобой, как бы стройно и дивно ты ни выстроил свою нынешнюю жизнь.

Это бодлеровский Ангел – Ange, plein de bonté, тот Ангел, радостный ангел, но который не знает Quand le vengéance bat son infernal rappel, безжалостной совести поздний укор.

Легкость, светлота, радость – моя жизнь, и я держу ее на этом бьющем ключе. Но моих демонов мне так просто не забыть и так просто не прогнать.

Кеха, mon garçon, mon ange, plein de bonheur, de joie et de lumière

Французский Рынок

А еще я все хочу про такое написать, как Рынок на французской стороне, бо они ну чудовищно дивны. Но это я тоже потом. Счас вот фотки с рынка Victor Hugo здесь в Тулузе. А еще блошиные рынки по всем уголкам страны, куда меня часто кидает, и где я накупаю всяких чудесных штук за пару евр. Но это потом, а пока Joie du goût -- радость от вкушения и смотрения, и даже смотрения без вкушения -- оно налетает при заходе на любой французский рынок. Там блестящие рыбки и золотой сыр, а за барной стойкой взять белого вина и устриц. Так подойти к воскресному полдню -- очень гармонично.





иCollapse )
Надо написать:

- Про новое пианино от Thomann по имени почему-то Hemingway, которое приехало ко мне из Германии (там интересно, потому что день спустя Ян мне устроил такой адский разнос за что-то там, что я немедленно решила бежать от него прочь (даже быстро нашла себе много миленьких квартирок  возле Palais de Justice), а как же бежать с пианиной. Ну мы потом помирились.

- Про книжки -- почти вся Дафна дю Мюрье, триста рассказов Чехова -- оттуда особенно "Рассказ неизвестного человека", такой хороший, и я нашла по нему фильм, почему-то никогда ране не виденный, и там мой любимый цепной мостик между  особняками Ломоносова  и Монферрана на Мойке, где мы  всегда застревали (там разом вид на купол, на милый дом связи с революционерами и на тайный Фонарный  переулок), и  по Чехову же замечательный михалковский фильм "Неоконченная пьеса...." , виденный ране сотни раз, но истинно достучался только счас. И про субтитры к "Жестокому романсу", которые я почти сделала, но "Так не достанься же никому" по-французски не сказать никак.

- Про работу, которой так много, что каждую неделю кажется "сдохну", и которая дарит стока денег сил, порывов и прочной  веры в свою мощь, и про как у меня получилось быть такой, какой я всегда быть хотела, и это было бы тонны букав, но это такое Важное, что как-нибудь обязательно опосля.

- Про весну, которая ТАМ была такая дикая и рвущая, когда после полугода холода и снега раздираешь окно и оттуда летит зазимованная уличная пыль и лепестки поролона (в Ленинграде у меня так и сохранились старые деревянные окна) , и в комнату вламывается городской шум и набрякшие ионы весеннего нетерпения, которые лопаются у твоего носа, а на кассете играет такая такая секс "baby mellow my mind" , и мне 15 лет и звонок в дверь -- мой мальчик-третьекурсник сбежал ко мне из универа с первой пары, а мне к третьему уроку, фран отменили -- а здесь такого нет, потому что нет зимы, но на самом деле есть, потому что апрель нагло внедряется в тебя где угодно, и здесь жестко цветут яблони и с хрустом разворачиваются  тюльпаны, и та же mellow my mind не дает покоя.

Напишу, да. А Пушкин вырос и шляется по округе, гоняя котов, и приходит поорать мне любовно в ухо, пока я в воскресенье отваливаюсь в садике.



Все было мрак и вихорь

Бывает, какая-то фигня ни о чем вдруг становится кошмаром существования, так, что даже совестно, потому что это фигня ни о чем. Стало холодно и солнечно. Это минус 8, это ветер, это ни облачка на небе и без снега. Это остро-мучительно для меня, и это шарфы, шапка до носа и очень темные очки. И чего очень сильно хочется -- так это чистого мема гламурной кисы и тупой пзд, прямо по Лурку -- Это когда ты, окно, Плед и дощщь. И никуда не надо идти, а надо сидеть дома, и надо ничего делать перед окном.
Это спуститься утром лохматой на кухню, дома никого, не надо никуда бежать, можно оставаться в толстой пижаме и носках и мохнатом халате, не надо впрыгивать в джинсы и сапоги, и выпрямлять волосы не надо, и пальто не надо, а надо варить кофе, и набуробить большую кружку  и залезть в кресло, задрав коленки к ушам, а там за окном льет ливнем и цвет разведенной фиолетовой акварели. Это как Brad Mehldau, When It Rains, особенно до 2 минуты 10 секунд, потом его сносит, и в самом финале. И пусть так длилось бы и длилось, много часов, чтобы заполниться доверху самой собой.
Ужос в том, что у меня не бывает таких дней. Я их только мечтаю, а они все прячутся и исчезают. Работа мечты -- но она сжирает все мгновения, которых воплем просит мой организм, и вот нынче апокалипсис солнечного мороза, пока я замотанная шагаю от трамвая до работы, сопротивляясь странному отчаянию, напоминает, как я обезвожена полным отсутствием моих оконно-дождливых дней.

про котиков

Ян как-то пошел стричься, а я его ждала в Японском саду на Кафарелли, я взяла тогда с собой блокнотик и чернильное перышко, чтобы порисовать, но ничего не вышло, потому что ко мне подошел толстый котяра и залез на колени. Он так и сидел все полчаса, потому что ему было удобно и тепло на данный отрезок времени.


Когда пришел Ян и потащил меня домой, со мной приключился странный слом – я стала думать, как мы донесем этого кота до дома, не забоится ли он трамвая, и наверное надо будет купить ему какой-то специальной жратвы, и все такое. Кот однако легко спрыгнул и пошел прочь. Ну а что. Он живет себе в японском саду, его здесь кормят и пестуют, и по сто раз в день он садится на чьи-то коленки для сиюминутного комфорта. А я повела себя, как глупые дяди (или тети) после коротенького свидания – чуть-чуть похихикаешь и поделаешь морды, а он уже готов мчать за тобой за край света и положить жызнь свою под ноги – а ты всего-то потрескала хорошо да винца хлопнула, и в чем потом твоя вина, не понять.

Это все почему со мной так тогда завелось? Да потому, что у меня стал кончаться кошачий витамин. То, что мне давал JJ, ну и Пикачка тоже, было таким безусловным и огромным – эта тяжелая мягкость большого мохнатного кота, и его лапы и нос, такая затопляющая любовь, котороя идет от него и которая булькает в тебе – оно не замечатся, оно просто держит в тебе внутреннюю благость.

Тебе кажется, благость эта – от жизни от хорошей, но на самом деле она на хорошую долю состоит из кота под боком. При тех же условиях, но без кота, благость  будет подрезанная и недоделанная.

После того, как JJ спрыгнул с окна (и почему я теперь здесь), и потом, через полгода, умерла Пикачка, мне не хотелось больше заводить кота, потому что доза кошачьего витамина, выданная ими, была на годы вперед. Но годы вперед истекли и наступили волнения от легкой ломки. Я смутно томилась, но быстро стало ясно, что надо делать. И мы взяли кота – его зовут Пушкин. Он ходит по дому вверх-вниз и все время жрет. И мне стало замечательно.


Вчера мы вернулись с Пиренеев, мы там катались на лыжах по искусственному снегу, и я, представляете, скучала там по Пушкину. Впереди у меня еще целых 6 дней свободы, прежде чем я снова кану в работу, и среди прочих новогодних радостей, что я себе нарисовала на эти 6 дней – это жулькать Пушкина.

Aishiteru 愛している

Когда мне было 19 лет, папа меня взял с собой в Японию, он там работал в университете, а я шлялась по улицам и любила все вокруг. Нагойя, это была моя первая заграница – жизнь на родине всегда была мне хороша, красива и комфортна, но других миров я до этого еще не видела, и это было открытие. Я носилась по японским улицам, была осень с листьями и солнцем, я покупала музыку на Osu Canon'e (это такой большой храм, но вокруг него триста улиц с музыкальными магазинами),


быстро перестроилась на местную жизнь, перешла с вилки на палки (суши, темпура, удон и все это – оно пришло с нам только лет через пять, так что я открывала эту кухню с чистого листа), заговорила на английском (мы жили в межународной резиденции, где я дружила с венгром, с испанцем и c негром, и еще с кем-то там, пришлось заговорить) и слегка на японском.

С T. я познакомилась на улице (как всегда), он шел шел за мной, а я думала "давай, давай уже знакомся со мной", так он был хорош. Японцы вообще красивые – они высокие, мощные, с ровными носами, большими руками и черными густыми волосами.

Мы с ними оба родились в год Кота, только он на 12 лет раньше. Мы с ним влюбились сражу зе, минут через 10 после знакомства (скорей всего, чуть-чуть до него), но долго продержались приятелями. Он был женатый  и даже очень, так, что я даже подружилась с его женой, я часто была у них в гостях, а они все время приходили к нам. Папа сразу сказал мне "Не смей", и я хотела бы не сметь, но недели через три на винтовой лестнице, пока у нас дома была вечеринка, случилось, что Т. грустно признался мне в любви, держа ручки. Мы разволновались, но разумно порешили, что нефиг, потому как жена – а она как раз веселилась на нашей вечеринке, откуда мы и улизнули на лестницу. Но мало ли что мы там порешили. Очень скоро нас все-тки ненароком снесло, и потом уже ничего нельзя было остановить, эта жуткая безмозглая бессердечная молодость, ну чо говорить, и да, я продолжала дружить с его  женой, и она, конечно, боялась и догадывалась, но, как японская жена, продолжала смеяться и обожать меня.

В такое можно влететь только в 19, пока нет мозгов, пока весь мир принадлежит только мне, и все, что нравится – то и должно быть, а про вред другим думать не получается. И он сбегал с работы и несся ко мне, а если меня не было дома (сотовых еще не было, да у меня вообще не было никакого телефона), то сидел на ступеньках той самой винтовой лестницы и ждал меня. Мы с ним все гуляли, кормили кота в парке, ездили туда-сюда на его черной машине и убегали в love-hotel'и (японская достопримечательность, о ней бы рассказать отдельно подробно, но мне неловко). Еще мы  путешествовали – я помню Киото, где в старом музыкальном магазинчике нашла сидишку c БГ, Radio  Silence, с иероглифами. Когда я уезжала, то он плакал, говорил Аиштеру, 愛している, это love U по-японски, и попросил только "не выходи замуж один год". Какие замуж, сказала я, нет,
конечно, нетCollapse )

Armistice и СПБ carnet

Снова были длинные выходные. Две недели назад было 4 дня, tous saints, день всех святых, теперь 3, из-за первого перемирия. У французов нет Дня Победы, зато целых два перемирия. И так нынче снова хорошо в Тулузе. Когда листья набрали цвет, когда выходишь в садик с кружкой кофе утром, в пижаме и халате и уггах, и стоишь и вокруг тебя – Всё.  Птички в ветках лавра, глубокая сырость и серебро воздуха, и дышишь, пьешь, медленно вылазишь из сна, в моей голубой комнате с желыми занавесками. Я туда сбегаю из нашей спальни, чтобы развернуться на своем канапе во все стороны руками-ногами и доспать так остаток рассвета, и Ян на меня негодует и идет вниз варить кофе. Я и здесь хожу с работы в разные обходы, как и тогда, когда ходила ходила по Спб, мокрому и блестящему, и возвращалась домой мимо Семимостья и Николки, и стаи птиц вспархивали разом под моим шагами, и крутилось во мне «Целый день сырой осенний воздух я вдыхал в смятеньи и тоске», только не тоска, а радость и любовь перемешивались с моим смятением.

В Armistice я потащила Яна с утра смотреть парад, но по пути он смотался от меня в катедраль. Парад — покрыт зонтикам и листвой, я через куртки и пальто усмотрела, как зажгли огонь и подняли флаги,






и тоже пошла в Сан-Этьен.

Такой катедраль, он замечательный, его строили веков 5, потому перемешали романский стиль с готикой, и архитекторы все были своевольные, я хочу так, а я так – и получилась адская смесь красоты бесподобной. А еще он выполняет все желания, даже таких нехристей, как я.




Оттуда мы пошли пить кофе на площадь Трините, и официантка подскользнулась и рухнула от души на зад со всеми стаканами, чашечками и чайниками, а потом смеялась и всех уверяла, что ей не больно «ну я ж на задницу упала!». А потом мы долго ели у залитого дождем окна, я снова не справилась с plat principal, и мы пошли в книжный, где я спустилась в подвал, забитый книгами по рисунку, и уселась в кресло с подухами, набрав сто книжек, пока Ян шарился наверху на предмет шахмат. Я насмотрелась рисунков, и во мне проснулась забытая жажда рисовать, мое лучшее удовольствие, и я рисовала быстро и много, и отрыла гору старых блокнотиков в столе, и нашла один, купленный в Париже – я подарила его Бабире, а она сказала «безобразие, он из туалетной бумаги», и я ржала и подарила ей какие-то чашечки и пепельницы, а блокнотик сунула в сумку и коряво изисовывала его, бродя по Ленинграду, мокрому, хорошему, вдыхая и вдыхая, в смятеньи и любви. Сегодня утром снова кофе в садике, и я отсняла этот блокнотик на мой старый фотик – купленный, помницца, вместо украденного в Риме.



Он и здес
По европе бродит призрак такого уродища, как "не осуждать". Ну кстате, он проник уже вовсю в русские умы -- куда не ткнись, так повсюду вопли свободы "чо хочу, то ворочу", а осуждать -- это стародел, домострой, брюзжизм (брюзгизм), а значит остракизм.  С одной стороны, на неподготовленные русские умы это ложится куда круче, чем здесь, так как тут же превращается в громкие лозунги и в повод воротить то самое "чо хочу". Но с другой, все-тки в РФ оно скорее по интернетикам (и чаще всего это просто  феминистские и педе-  вопли о "а чем я хуже") -- в реальной жизни еще осталась разумная оценка, и обсудить с народом какое-нить "офигел совсем?" вполне возможно.
Здесь потише на предмет лозунгов, но куда глубже в мозгах. Русские орут "не осуди", чтобы поорать, а французы всем своим нутром мило улыбаются на что-то где-то гадкое -- ну там, на что-то неправильное, на что-то с привкусом "хм-хм"или "мда" или "офигел совсем?". Улыбаются и говорят "ах да? что вы говорите". Вот наблюдаю -- Женатый начальник родил дочь с секретаршей -- ну бывает, чо. Не, я не пойду мазать стены дегтем, я даже честно восхищаюсь смелостью и его и секретарши, но убейте меня  апстену, я не могу ахать за кофейком "ах, у филиппа с марикой девочка, ах 4 кило, ой сколько теперь у марики возни, блаблбла какая прелесть" -- потому что фон картины все-тки не об том.
Я чтоле осуждаю?? Да не. Ну бывает, чо. Но фигли здесь лить эту "сахарную водичку" (как, собснна, говорил Пристли, негодуя против оголтелых оптимистов, за что горячо мной любим).
Ну про арабов я вам уже кручинилась, было дело. Всех пустим, всех поселим, всех дадим много денег, они жертвы обстоятельств. Я смотрю на этих жертв каждый день -- на теток в бурках, пугающих местных детей (ну правда -- среди метро стоит черное привидение, какие там дети, мне самой страшно), на их детей, вечно орущих и которых -- легион, на дядек, которые знать не знают глагола "работать" (как и всех остальных частей речи местного языка, а фигли) -- а фигли, остоять очередь в префектуре, выбить пособие, да и живи себе. И я даже не знаю, вот это все разве можно подогнать под слово "осуждать"? Я ж не осуждаю, это ж такой небольшой пц, разве нет? Но молчи и улыбайся, ибо "не осуди". Иначе стародел и домострой.
Мне надо видимо отстричь себе мозг. По-другому такой подход не работает.  Не осуждай -- это прежде всего Не думай.
Помницца, переехав к Яну и пожив примерно так с месяц, я пошла на акт вандализма. До этого, пока я к нему ездила полтора года в гости, я тихо сидела (ну выкидывала тайно драные майки и башмаки без подошвы, а так ваще тихо), а тут решила пойти на акт. Все потому, что на полочке над столом торчал dvd c надписью Sаlo. Это фильм Пазолини, где он оттянулся в своем психозе на все сто. Отрезание языков, пожирание экскрементов, смаковательное унижение и уничтожение -- там  толпы (толпы) голых пленников, над которыми 2 часа упивательно измываются несколько уродов. 2 часа подряд о превращении людей в отброс, потому что они просто физически не могут сопротивляться. И не расстрелом (это ж неинтресно, это ж не посмакуешь), а через раздеть, связать, пинать, трахать, отрезать и заставлять пожирать. Вот такая киношка.
Уж не знаю, как она оказалась у Яна, но когда я разоралась " убери это", он ответил, что нечего открещиваться от нестрандартных форм творчества, я что тут, цензуру ввожу? Это не потому, что Ян злодей и любит смотреть пыточки. Это потому, что он француз. Французу должно быть человеком передовым, даже если там экскременты, а коли ты вопишь про Шопена да Бальзака токмо, так это стародел и домострой, ты отстаешь от жизни и прячешь бошку  как страус.
Ну вот тут фигеешь, правда. Страус -- это когда тебя что-то прямо касается, а ты делаешь вид, что нет. Но такое гавно, как Пазолини, меня сроду никогда ничем коснуться не сможет, я слишком другого полета и направления. И если я тыщу раз согласная с тем, что люди разные - вкусы разные, то такое, как Пазолини -- оно не имеет никакого отношения к вкусу. Это другой срез бытия, тот, который самый чернотный -- болезненная мерзота. Когда объяснений действиям  человека дать
нельзя, потому что там болезнь. Удивляет и пугает, конечно, что вокруг таких нездоровых оказыватся толпа народу, готовая все это играть, ползать голым в нечистотах и подставляться под пинки, таскать оборудование, крутить камеры и
наводить свет, давать денег и утверждать сценарий (сценарий! тысяча страниц по типу "Офицер бьет сапогом голую женщину на полу" (как самый нежный пример). Это называтся  Сценарий, вы понимаете). Пугает, но ты понимаешь -- ну зло же есть,
куда децца. Но если я  могу его изничтожить, я его изничтожу.

Поэтому я перчаткой
вытащила dvd c полочки,  взяла молоток и раздолбала эту больную мерзость в пыль. Вложенную книжку с кадрами я сожгла и спустила в унитаз, но сперва я красиво написала маркером на фотке пазолини "гори, гад, в аду. Пусть с тобой там ежедневно делают все то, что ты, гад, отснял". 

Вот такая я нетерпимая и осуждающая мегера. Зато стало мне хорошо,  феншуй очистился от скверны, а Ян пропажи даже и не заметил. Я тогда успокоенно вернулась читать Войну и Мир (чудовищный стародел, c'est ça) по-французски (что получается гораздо короче, чем оригинал, потому что ведь нет тыщи страниц с переводом с французского).

домик садик

Так иногда не хватает русского. Не в смысле «а поговорить», а слов. Ян двигает канапе, и я хочу сказать «давай прямо вплотную в угол», и понимаю, что слова « вплотную» во французском нет. Есть, блин, «совсем рядом». Какое совсем рядом, когда я хочу вплотную. И таких мучений – масса. Приделать, заскочить, подбросить (на машине), поваляться, поорать – ничего нет – есть Приладить, зайти, высадить, остаться лежа, кричать – но оно же все не то, вы ж понимаете. Да ведь и «же» нету же. Ах ты ж чорт.

Но как-то в субботу утром пришли три дяди с большой пилой и стали резать наш лавр в садике. Это был такой Лавр – огромный, гордый, благородный, толстый, он шелестел сжатыми вплотную (вплотную) друг к другу листями, щедро отбрасывал тень ровно перед дверью комнаты (выходишь из дома в сад, и попадаешь в виноградно-плющевые заросли в тени лавра), густо ароматнул и там жили и пели птички. Но сбоку от нас живут такие Двое, старые муж и жена – я пока никогда их не видела, но они есть, и они – Зло. Им не нравилось, что наш Лавр сбрасывает листья и зернышки на их бетонный коридор у дома, они нашли нужный закон (не более двух метров веток от чужого дерева), подали в суд, выиграли дело, и пришли три дяди с пилой. Листики и зернышки ! На сраном бетоне. Ну подмети, дура старая, ну. Зачем же пилить. Пилили жутко, громко и насовсем, а я ревела на кухне и, чтобы не лопнуть от негодования и ненавидения, ругалась как грузчик. И вы понимаете – по-французски ругалась-то. Вот ведь,а. И только осознав свою ошибку сказала нормальное «сволочи». И стало мне полегче. Но от лавра остался лишь один тонкий стволик, ушла тень и щедрость листвы, и я смотрю на метровую гору безбожно спиленных ветвей и не понимаю, откуда берутся тупорылые козлы на этом свете.


Да, так садик. Июль дал такой крен – меня вдруг зазвали на мега-работу и мы вдруг переехали в домик. И все — почти в один день. В пятницу переехали, в понедельник я вышла на новую работу. Из маленькой квартики-студии мы вдруг оказались в двухэтажной домине с садом, а вместо раздолбайского фриланса я с утра до ночи убегаю в офис и рисую там секретную красоту – потому что она для фрегатов, самолетов и прочей défense. Вот ведь, а. Когда -то я работала в транзасе опять-таки с самолетами и кораблями, но там я проклинала все, всех и вся, и пила мартини из фляжки каждый вечер, возвращаясь с Васьки на свой Английский – потому что дело было вообще хорошим, но так отдаленно хорошим, из-за того, что я делала обрыдлый мне пиар и коммюникасьон, от которого уже начало тошнить, да и сам народ вокруг меня как-то не был хорош, кроме милого-премилого большого дизайнера Саши, и еще двух-трех, в ком угадывался разум. Остальные были, как сказать, --- приходит на ум почему-то «лизоблюды». Теперь и дело хорошо, и народ — хорош. Они вежливые и внимательные, что вполне хватает, чтобы на работе было клево.


Налогов с моей зп получается евро 700, но если про это не думать, то можно ровно радоваться совершенно новому богатству – таких свободных после всех необходимых трат собственных денег у меня еще не было. К прошлым моим месячным суммам как-то прибавился нолик, и я покупаю цветочки в садик и всякие рамки, мебели и подушки. Вот ведь, а. Те цепляния сердца, когда вдоль Фонтанки до дома, чтобы упасть в пледы с «Гамаюном» про Блока или «красный рот и на глаза спадающую челку» (что я делаю себе всегда, чтобы умереть раньше всех по его закону) – все затихло. И стала я мещанской буржуа. Наверное, хорошо. Но блин, 6 больших стеклянных банок с насыпанными в них блестящими зернами кофе или бежевыми корявыми кубами сахара – внушает восторг. Я открываю (опять-таки новый) шкаф на кухне у окна, смотрю на эти чортовы банки – и мне радость. И даже не стыдно. Ничего не осталось от тех томлений, прыганий на диване, замираний сердечек, дестилирующих слез; нет исписанных дневничков – исписанных вопросами, поиском, лабиринтами, лучшими юными терзаниями (хоть и набросились они тогда на меня в уже довольно преклонные годы). И не надо. Я дико скучаю по той поре, когда все было жадно и много – но она прошла, и слава богу.


(как у нас в садочке, как у нас в садочке РОЗОЧКА ЦВЕЛА)